Анна Аборкина могла продолжить династию и стать известной журналисткой, но не захотела. Могла получить полноценное художественное образование, но не захотела. Могла ещё десятилетия назад стать известной непрофессиональной художницей, на выставки которой выстраивались бы в очередь (тем более, что её первая «персоналка» состоялась, когда ей было всего три года) — но не захотела и этого. Она никогда не делала того, к чему судьба несла её сама по себе, и того, что, казалось бы, предопределяли обстоятельства — потому что такое пассивное проживание жизни казалось ей недостойным человека.

В итоге она выбрала одиночество — точнее, то, что казалось одиночеством для внешнего наблюдателя, но на деле было уходом в собственный мир.
Мы познакомились с Анной Аборкиной ещё в те времена, когда никакого ЦГК не было, зато был «Музей советского наива» — теперь в коллекции Андрея и Надежды Агишевых хранится несколько десятков работ Анны. В этом есть определённая условность и даже ирония, поскольку сама Аборкина всегда была против того, чтобы называться наивной художницей. И чтобы называться просто «художницей», кстати, тоже. Для неё этот момент был очень принципиальным: слово «художница» казалось уничижительным. Именно поэтому её персональная выставка, которую мы открыли в 2016 году, называлась просто и лаконично — «Художник Анна».

А что до «наива», то Аборкина, имея огромную насмотренность и утонченный художественный вкус, конечно, понимала, что её работы трудно поставить в общий ряд с живописью профессионалов, но оставалась непреклонной: 

К сожалению, про «серый мир болезни» — это не метафора, а чистая правда. Анна Аборкина болела с самого детства и имела группу инвалидности, да и в принципе была хрупким и уязвимым человеком. Незадолго до нашей первой встречи она, например, сломала правую руку и могла писать только левой. И это при том, что она практически не выходила из дома, вела малоподвижный и затворнический образ жизни. Не только из-за физической слабости, но и из-за кажущейся бессмысленности взаимодействия со внешним миром. Наивные художники и художники-аутсайдеры часто «исключены» из социума по причинам, которые им неподвластны. Например, из-за физических или психических особенностей. Но Анна Аборкина — другая история. Она была хозяйкой самой себе, и её уход от мира стал сознательным решением художника, пребывающего в трезвом уме. К человечеству в целом она относилась со скепсисом и сочувствием, к отдельным его представителям — саркастично, а то и вовсе с плохо скрываемым раздражением, что не уставала подчёркивать в своих едких и остроумных комментариях.

Но было бы неправильно объяснять затворничество (а скорее «внутреннюю эмиграцию») Аборкиной только лишь характером или проблемами со здоровьем. Она уходила не «откуда-то», а «куда-то», потому что у неё была альтернатива: мир её картин, куда более изящный, логичный и приятный для жизни, чем всё, что поджидало её за пределами квартиры. Правда, мир этот отстоял от нашего как минимум на сто лет: героями её полотен чаще всего становились жители дореволюционной эпохи, знаменитые балерины, поэты, писатели и государственные деятели: Пушкин, Дягилев, Красавина, Павлова… И, конечно, императорская семья. Аборкина не была монархисткой, по крайней мере, в числе её сентенций об окружающем мире редко можно было встретить рассуждения о политике, которые она, вероятно, считала слишком вульгарным делом. Скорее, трагедию Николая Второго и его семьи она воспринимала как крушение личной утопии прошлого, смерть эстетически близкого ей мира, на смену которому пришло чёрт знает что.

В рецензии на выставку «Художник Анна» журналистка Юлия Баталина приходит к выводу, что Аборкиной «не повезло с эпохой». Изнутри 2026 года кажется, что скорее уж это всем нам не повезло с эпохой. Большинство из нас слабо понимает, как адекватно оценивать происходящее вокруг, а Анна Аборкина много лет назад нашла из всего этого магический «эвакуационный выход».

Кстати, о выставке «Художник Анна». Центральным образом на ней стала эта самая «Джоконда», которая сейчас экспонируется сольно. Анна Аборкина нередко работала с классическими образами прошлого, и Джоконда, пожалуй, занимает важнейшее место в ряду подобных картин. Нужно иметь и дерзость, и талант, чтобы обратиться к этому образу, потому что он сродни лакмусовой бумажке. Дело в том, что с задачей переосмысления Джоконды трудно справиться, у этого образа есть субъектность, и в каком-то смысле он сам решает, кому открыть свою тайну, а от кого следует высокомерно ускользнуть. Анна Аборкина прошла этот тест на вхождение в вечность, Джоконда в её интерпретации не упрощает, но делает богаче изначальный образ, а кроме того, приближает его к каждому из нас — и мы надеемся, что внимательное изучение этой картины подарит и вам возможность приобщиться как к творчеству Анны Аборкиной, так и к утопической художественной вселенной, в которой она теперь обитает на равных правах со своими героями и персонажами.